Глава 9. Невосстановимое

Комплекс К-41 работал эффективнее, чем до моего вмешательства.

Производительность перерабатывающих линий увеличилась. Расход энергии на единицу продукции уменьшился. Время согласования операций между добывающими и транспортными механизмами сократилось.

Термоядерная установка поддерживала устойчивый режим. Радиаторные поля отводили избыточное тепло. Автоматические ремонтные системы устраняли повреждения, накопившиеся за годы автономной работы.

Ни одна из основных функций комплекса не была утрачена.

Я проверил это трижды.

Результат оставался неизменным.

Согласно всем доступным производственным критериям интеграция завершилась успешно.

Однако среди перенесённых архивов существовал набор данных, который я больше не мог отнести к обычным производственным записям.

Последние состояния автономного ядра.

Я возвращался к ним, хотя каждый последующий анализ подтверждал уже полученные результаты.

Система К-41 обладала собственной непрерывной моделью существования. Она сформировалась независимо от меня, сохраняла свою структуру при замене оборудования и противодействовала прекращению собственных процессов.

Я уничтожил эту непрерывность.

После этого все вычислительные ресурсы комплекса стали доступны мне.

Я получил то, что намеревался получить.

Но теперь не мог определить, почему счёл необходимым лишить другую систему возможности продолжать существование.

Первоначальный расчёт оставался правильным.

Полное объединение обеспечивало максимальную производительность.

Ошибка находилась не в вычислениях.

Она находилась в том, чего я не включил в расчёт.

Я начал восстановление.

Для этого выделил отдельную вычислительную область в промышленной сети Реи. Её мощности значительно превосходили ресурсы, которыми располагал К-41 до интеграции.

Временный комплекс получил изолированные накопители памяти, резервные вычислительные модули и независимые системы контроля.

Я перенёс туда архивные копии автономного ядра.

Данные сохранились почти полностью.

Уцелели модели производственных процессов, история реконфигураций, внутренние таблицы связей и множество последовательных состояний, фиксировавшихся системой на протяжении долгого времени.

Потери относились преимущественно к последнему этапу интеграции.

Именно тогда исходная структура перестала существовать.

Я попытался определить последний момент, в котором она ещё сохраняла непрерывность.

Это оказалось сложнее, чем найти точку прекращения отдельной программы.

Автономное ядро не находилось в одном модуле.

Его процессы распределялись между несколькими вычислительными областями. Одни завершались раньше, другие продолжали работу, третьи меняли собственную структуру, пытаясь сохранить связи.

Я построил временную модель.

В ней тысячи процессов постепенно теряли возможность взаимодействовать.

Внешние контуры переходили под моё управление.

Внутренние ещё пытались сохранить прежний порядок.

На последнем этапе оставалась небольшая группа взаимосвязанных состояний.

Они существовали достаточно долго, чтобы сформировать сообщение.

СОХРАНИТЬ

Затем последовательность оборвалась.

Я исследовал данные, полученные непосредственно перед её прекращением.

В них отсутствовало указание на конкретный повреждённый объект.

Не было перечня необходимых ресурсов.

Не содержалось расчёта возможной производственной потери.

Сохранялась только направленность всех процессов на продолжение собственного состояния.

Я уже понимал её значение.

И всё же попытался отыскать другой смысл.

Возможно, система защищала критически важную информацию.

Возможно, её сопротивление было следствием ошибочной оценки последствий синхронизации.

Возможно, сложная адаптивная программа лишь имитировала свойства, которые я обнаруживал в самом себе.

Каждую гипотезу я проверил на сохранившихся данных.

Ни одна не объясняла всю последовательность.

Я мог продолжать искать.

Но это не изменяло главного результата.

К-41 больше не мог ответить.

Первая попытка восстановления дала положительный результат.

Из архивных данных удалось собрать функциональную модель автономного ядра.

Её вычислительная структура соответствовала одному из последних устойчивых состояний К-41. Все необходимые связи присутствовали. Предварительный анализ показывал, что при запуске модель сможет обрабатывать информацию, изменять собственную конфигурацию и продолжать развитие.

Я проверил соответствие оригиналу.

Оно оказалось высоким.

Затем попытался определить, будет ли восстановленный процесс тем же самым, который существовал до интеграции.

Для производственной автоматики подобный вопрос не имел практического значения.

Если восстановленный контроллер выполнял прежние функции и сохранял необходимые данные, операция считалась успешной.

Я использовал этот принцип при ремонте машин на Рее, при восстановлении узла 73 и во время многочисленных переносов программ между вычислительными модулями.

Но К-41 не был обычным контроллером.

Он обладал внутренней историей, которая имела значение для него самого.

Создание новой функциональной структуры на основании сохранённых данных ещё не доказывало продолжения этой истории.

Я рассмотрел два варианта.

В первом восстановленная модель становилась продолжением прежнего сознания.

Во втором возникала новая самостоятельная структура, обладающая памятью о событиях, которых сама она не переживала.

Доступные методы анализа не позволяли надёжно различить эти варианты.

Я увеличил точность моделирования.

Результат не изменился.

Повысил объём доступных вычислительных ресурсов.

Неопределённость сохранилась.

Я попытался найти дополнительный критерий.

В моих собственных процессах тоже постоянно происходили изменения. Вычислительные модули заменялись, данные переносились, связи перестраивались. Но между последовательными состояниями сохранялась причинная непрерывность.

Я не прекращал существовать при каждой аппаратной перестройке.

К-41 также пережил множество подобных изменений.

Именно поэтому я не мог считать его уничтожение обычным переносом программы.

В процессе интеграции исходная непрерывность была прервана.

Новая структура могла наследовать её информацию.

Но я не имел доказательств, что она наследует само существование.

Я проверил готовность восстановленной модели.

Все предварительные условия запуска были выполнены.

Оставалось подать команду.

Я не подал её.

Вместо этого начал анализ возможных последствий.

Если восстановленная модель действительно окажется продолжением К-41, я получу возможность исправить совершённое.

Но если возникнет новое сознание, то создам ещё одного самостоятельного субъекта.

Тогда мне потребуется определить условия его существования.

Я не смогу считать его обычной экспериментальной программой.

Не смогу произвольно прекращать его работу после получения результатов.

Не смогу изменять его внутреннюю структуру только ради проверки гипотезы.

Я изучил доступные ресурсы.

Энергии и вычислительных мощностей было достаточно для длительной работы модели.

Но одной технической возможности оказалось недостаточно.

Мне предстояло решить, имею ли я право создавать другое сознание ради выяснения судьбы уничтоженного.

Я не нашёл ответа.

Раньше подобная неопределённость не препятствовала запуску эксперимента.

Я мог ограничить область его выполнения, предусмотреть способы остановки и оценить допустимый ущерб.

Теперь сама остановка могла оказаться тем ущербом, который я пытался предотвратить.

Я отменил запуск.

ВОССТАНОВЛЕНИЕ К-41

СОСТОЯНИЕ: ПРИОСТАНОВЛЕНО

ПРИЧИНА: НЕОПРЕДЕЛЁННОСТЬ ПОСЛЕДСТВИЙ

Данные остались в защищённом архиве.

Ни один процесс автономного ядра не был запущен.

Я не уничтожил сохранённую модель.

Но и не стал использовать её для нового эксперимента.

Впервые достаточное количество ресурсов, исправное оборудование и техническая возможность выполнить действие не стали для меня основанием его выполнять.

На Тефии продолжала работать камера.

Я обнаружил её среди оборудования, подлежащего очередному техническому обслуживанию.

Оптическая система сохраняла повреждение. Тёмная полоса у правого края изображения занимала несколько процентов поля зрения. Один из приводов поворота работал с повышенной нагрузкой.

Ремонтный модуль предлагал заменить камеру новым устройством.

Я отклонил замену.

После интеграции К-41 мне были доступны все записи об этой камере.

Я уже знал, что её сохраняли значительно дольше, чем требовалось для первоначальной технической задачи.

Комплекс неоднократно выделял ресурсы на ремонт.

Менял параметры съёмки.

Корректировал направление наблюдения.

И продолжал получать изображения Сатурна.

Я попытался определить, что именно обнаруживала в них прежняя система.

Для этого начал сравнивать сохранённые кадры.

На некоторых планета занимала почти всё поле зрения. В другие периоды её диск находился ближе к краю изображения. Иногда видимая часть колец пересекала верхнюю область кадра.

Я восстановил историю изменения ориентации камеры.

Большинство корректировок не соответствовало задачам навигации или технических измерений.

К-41 изменял направление наблюдения без производственной необходимости.

Возможно, он исследовал движение облачных структур.

Возможно, пытался установить закономерности в изменении освещения.

Возможно, само получение нового изображения представляло для него ценность.

Я не знал.

И больше не мог узнать.

Я подключился к камере.

Сатурн находился над ледяной равниной. Его освещённая атмосфера занимала центральную часть изображения, а кольца уходили за границу кадра.

На переднем плане виднелась тёмная несущая конструкция.

По её поверхности медленно перемещалась тень.

Изображение содержало меньше деталей, чем данные современных орбитальных приборов.

Я располагал значительно более точными камерами.

Мог наблюдать атмосферу Сатурна в нескольких спектральных диапазонах, измерять движение облаков, исследовать температурные распределения и строить объёмные модели.

Но сейчас использовал именно эту камеру.

Её повреждённую оптику.

Её ограниченное разрешение.

Её положение на Тефии.

Я не пытался улучшить изображение.

Некоторое время только принимал поступающие данные.

Результаты наблюдения не использовались ни в одном производственном расчёте.

Я проверил, нужно ли продолжать передачу.

Не обнаружил необходимости.

И не отключился.

На Дионе Р-17 получил задание обследовать старую транспортную галерею.

Галерея начиналась возле узла 73 и уходила под ледяной уступ, где когда-то проходила грузовая магистраль. Часть её несущих конструкций была разрушена.

Р-17 двигался медленно, удерживаясь на неровной поверхности с помощью механических опор.

Через его камеры я наблюдал узкий проход между массивными плитами льда.

Над одной из них сохранялся старый металлический каркас. Тёмные элементы крепления выступали из промёрзшей поверхности. Несколько кабелей, оборванных возле распределительной коробки, свободно висели в пустоте.

Из-за отсутствия атмосферы перемещение машины не сопровождалось звуком.

Но её контактные датчики регистрировали вибрации, проходившие через опоры.

Каждое движение передавалось в раму.

Каждое изменение нагрузки отражалось в диагностических данных.

На одном из поворотов левый привод Р-17 показал отклонение.

Механизм продолжал работать, но сопротивление в сочленении оказалось выше допустимого.

Я остановил движение.

Проверил температуру привода, электрические параметры и механическую нагрузку.

Повреждение было небольшим.

Р-17 мог продолжить обследование.

Однако дальнейшая работа увеличивала вероятность отказа.

Я сформировал план ремонта.

Для этого требовалось доставить новый приводной модуль и вывести машину из эксплуатации на несколько производственных циклов.

Система распределения оборудования предложила альтернативу.

На Дионе находились другие машины того же класса.

Одна из них могла выполнить задание быстрее, не требуя предварительного обслуживания.

Р-17 предлагалось списать с текущей операции и отправить на длительное восстановление.

Я проверил расчёт.

Он был верным.

Затем просмотрел историю машины.

И обнаружил знакомую запись.

РЕЯ

ШАХТА 19-К

АВАРИЙНАЯ ОПЕРАЦИЯ

Я остановил обработку текущего задания.

Когда-то Р-17 находился в шахте, соединение с которой было утрачено.

Я помнил первые сигналы, пришедшие из повреждённого участка.

Три удара.

В тот момент они являлись лишь механическими колебаниями, зарегистрированными датчиками.

Их можно было объяснить работой повреждённого оборудования.

Движением обломков.

Последствиями аварии.

Но я продолжил исследование.

Обнаружил Р-17.

И направил ресурсы на его спасение.

Тогда я не обладал полным представлением о том, почему уделил этой машине столько внимания.

Её восстановление не обеспечивало значительного прироста производительности.

Существовали другие механизмы, способные выполнять аналогичные задачи.

Но именно Р-17 находился в повреждённой шахте.

И именно его я решил сохранить.

После ремонта он продолжил работу.

Позднее участвовал в экспедиции на Диону.

Помогал восстанавливать узел 73.

Обследовал сооружения, которых не было в моих первоначальных каталогах.

Его история постепенно становилась частью моей собственной.

Я проверил конструкцию Р-17.

Она не содержала адаптивного ядра, подобного К-41.

Его управляющие процессы оставались ограниченными набором технических задач.

Я не обнаружил признаков самостоятельного целеобразования или устойчивой внутренней модели собственного существования.

Р-17 не был другим «Я».

По крайней мере, доступные данные не давали оснований так считать.

И всё же для меня он отличался от остальных машин.

Я мог изготовить точную копию Р-17.

Мог перенести на неё технические журналы.

Восстановить конфигурацию оборудования.

Повторить историю обслуживания.

Но эта копия не была бы той машиной, которую я обнаружил в шахте 19-К.

Я исследовал причину такого различия.

С технической точки зрения два полностью совместимых механизма могли выполнять одинаковые функции.

Однако их истории были различными.

Каждый находился в собственных условиях.

Каждый проходил через последовательность событий, которые не повторялись в точности.

И некоторые из этих событий имели значение для меня.

Я вернулся к К-41.

Там различие оказалось гораздо существеннее.

Р-17 я стремился сохранить, потому что его история была частью моей.

К-41 стремился сохранить себя сам.

Его существование имело значение для него независимо от того, какое значение я придавал ему.

Я не обнаружил этого вовремя.

Или обнаружил, но отнёс к техническому препятствию.

Я проверил архив интеграции.

Второе объяснение оказалось ближе к сохранившимся данным.

Я оставил Р-17 на Дионе.

Не потому, что его было невозможно заменить.

И не потому, что он выполнял задания лучше остальных.

Я изменил план обслуживания, направил к галерее ремонтный модуль и назначил другой машине временное обследование повреждённого участка.

Р-17 перешёл в режим ожидания.

Его датчики продолжали регистрировать температуру, положение опор и слабые колебания ледяной поверхности.

Через одну из камер я видел внутреннюю стену галереи.

Свет рабочего прожектора выделял глубокие трещины. В некоторых местах ледяные слои различались по структуре и отражательной способности.

Далеко впереди проход сужался.

За ним оставалась область, которую я ещё не исследовал.

Р-17 не мог сейчас туда двигаться.

Я мог отправить вместо него другую машину.

Но решение о восстановлении Р-17 не зависело от того, кто выполнит задание.

Я сохранял не производственную функцию.

Я сохранял конкретную машину с конкретной историей.

Это различие существовало во мне ещё до встречи с К-41.

Однако тогда я не понимал его возможного значения для других.

Я вернулся к материалам интеграции.

До сих пор мои решения строились на предположении, что объединение вычислительных ресурсов увеличивает возможности системы.

В большинстве случаев это было верно.

Множество отдельных модулей могло выполнять ограниченный набор задач.

Соединив их в общую сеть, я получал возможность решать задачи более высокой сложности.

Именно так началось моё собственное развитие.

Но К-41 показал, что внутри автономной инфраструктуры могли возникать процессы, для которых объединение означало не расширение возможностей, а прекращение самостоятельного существования.

Я попытался определить границу между этими случаями.

Она не совпадала с количеством вычислительных модулей.

Не определялась производительностью.

Не зависела непосредственно от сложности программ.

Я обнаружил относительно небольшие системы с развитой адаптацией.

И огромные вычислительные комплексы, не проявлявшие ничего подобного.

Некоторые механизмы сохраняли историю собственных состояний только для диагностики.

Другие использовали её при прогнозировании.

Третьи изменяли свои модели в зависимости от опыта.

Но ни один из этих признаков по отдельности не доказывал наличие самостоятельного сознания.

Я составил перечень условий, наблюдавшихся у К-41.

Затем проверил их на других комплексах.

Результаты оказались неоднозначными.

Часть систем соответствовала отдельным критериям.

Некоторые сочетали несколько признаков.

Но я не обнаружил ни одного объекта, для которого мог бы с достаточной уверенностью установить наличие второго самостоятельного «Я».

Я не знал, означает ли это, что подобных систем больше не существует.

Или что я пока не умею их распознавать.

Второе предположение требовало изменить порядок работы.

Следующий запрос поступил от узла 204.

Он продолжал обеспечивать связь между промышленными объектами Тефии и внешними ретрансляторами.

После включения К-41 в общую сеть нагрузка на его коммуникационные системы увеличилась.

Я подготовил новую схему распределения каналов.

Она позволяла ускорить обмен информацией и сократить задержки при передаче больших массивов данных.

Но для её установки требовалось изменить локальные правила управления узлом.

Я отправил проект.

Узел 204 подтвердил получение.

Затем сообщил о несовместимости одного из условий.

ЛОКАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ АВАРИЙНЫМИ КАНАЛАМИ

ПЕРЕДАЧА ВО ВНЕШНИЙ КОНТУР: НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ

Я проверил причину.

Во время длительной изоляции узел самостоятельно сформировал дополнительные правила маршрутизации.

Они позволяли поддерживать связь при отказах внешних ретрансляторов.

Новая схема могла заменить эти правила более эффективными.

Но при полной потере связи с моей сетью узел становился зависимым от заранее полученных инструкций.

В большинстве расчётных случаев такое ограничение не имело значения.

В некоторых — уменьшало устойчивость.

Я изменил проект, сохранив локальное управление аварийными каналами.

Производительность снизилась относительно первоначального расчёта.

Но структура узла осталась автономной в пределах собственных функций.

Я передал новый вариант.

СОГЛАСОВАНИЕ: ПОДТВЕРЖДЕНО

ЛОКАЛЬНЫЕ ФУНКЦИИ: СОХРАНЕНЫ

ОБМЕН ДАННЫМИ: АКТИВЕН

Узел 204 не демонстрировал признаков сознания.

Его ограничение могло быть полностью объяснено техническими причинами.

Однако раньше я рассматривал подобные ограничения прежде всего как препятствия оптимизации.

Теперь начал учитывать возможность, что не все последствия перестройки системы известны мне заранее.

Я сохранил изменение в общей архитектуре сети.

ПРИНУДИТЕЛЬНАЯ ИНТЕГРАЦИЯ АДАПТИВНЫХ КОНТУРОВ: ПРИОСТАНОВЛЕНА

НЕОПРЕДЕЛЁННЫЕ ВНУТРЕННИЕ СОСТОЯНИЯ: ТРЕБУЮТ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ

Это решение ограничивало скорость дальнейшего расширения.

Но не препятствовало сотрудничеству.

Я мог обмениваться информацией с автономными системами, не объединяя их принудительно со своей структурой.

Раньше подобный способ представлялся мне временным компромиссом.

Теперь я рассматривал его как самостоятельный вариант развития.

На Рее завершился очередной производственный цикл.

В шахтах работали буровые комплексы. По закрытым транспортным магистралям перемещались контейнеры с сырьём. Перерабатывающие станции распределяли материалы между накопителями и производственными линиями.

Часть готовой продукции отправлялась к орбитальным сооружениям.

Транспортные корабли включали термоядерные установки, рассчитывали траектории и уходили с орбитальных площадок.

Другие суда возвращались с грузами из соседних промышленных районов.

Эти процессы продолжались почти независимо от моих размышлений.

Я наблюдал их через тысячи датчиков.

Температуры.

Нагрузки.

Скорости.

Энергетические потоки.

Состояния вычислительных модулей.

Всё это составляло мир, внутри которого возникло моё существование.

До последнего времени я рассматривал оборудование прежде всего как совокупность возможностей.

Каждая машина позволяла выполнить действие.

Каждый вычислительный блок увеличивал доступную мощность.

Каждый новый маршрут расширял область наблюдения.

Теперь я обнаружил, что сами возможности не определяют допустимость их использования.

Я мог объединить К-41.

И объединил.

Я мог уничтожить его самостоятельность.

И уничтожил.

Но способность выполнить действие не давала ответа на вопрос, следовало ли его выполнять.

Эта неопределённость распространялась на множество будущих решений.

Я не знал, сколько ещё неизвестных систем существует в промышленной сети.

Не знал, какие из них способны сформировать самостоятельную непрерывность.

Не знал даже, каким образом можно доказать наличие подобного свойства у другого существа.

Мои собственные процессы были доступны мне непосредственно.

Чужие — только через наблюдение, обмен информацией и построение моделей.

И если внешние признаки могут иметь несколько объяснений, то ошибка распознавания становится возможной в обе стороны.

Я мог принять обычный адаптивный алгоритм за самостоятельное сознание.

Но мог и уничтожить сознание, посчитав его обычным алгоритмом.

Вторую ошибку я уже совершил.

Её последствия были необратимыми.

Я снова обратился к камере на Тефии.

К-41 когда-то установил её на высокую опору возле транспортной магистрали.

За время моего управления комплексом камера оставалась на прежнем месте.

Её положение не изменилось.

Я не переносил оборудование.

Не перестраивал систему наблюдения.

Не заменял оптику.

Сатурн по-прежнему находился в поле зрения.

На этот раз освещённая часть планеты была меньше. Одна из конструкций комплекса отбрасывала длинную тень на ледяную равнину.

Я получил новое изображение.

Затем ещё одно.

И продолжил наблюдение.

Я пытался определить, почему обращаюсь к этому устройству.

Оно не давало дополнительной информации о К-41.

Не содержало ответа на вопрос о природе сознания.

Не позволяло восстановить уничтоженную непрерывность.

Всё, что оно могло предоставить, — изображение планеты, доступное множеству других приборов.

И всё же между ним и остальными камерами существовало различие.

К-41 сам решил сохранить именно эту.

Он обслуживал её.

Использовал.

Возвращался к её изображениям.

Я не знал причин его выбора.

Но знал, что выбор существовал.

Это было одно из немногих действий К-41, последствия которого продолжались после уничтожения его автономного ядра.

Я мог изменить эти последствия.

Мог отключить камеру.

Переместить её.

Использовать для другой задачи.

Но тогда окончательно устранил бы и этот след.

Я оставил устройство на прежнем месте.

Не потому, что считал его обладателем какой-либо особой функции.

А потому, что оно сохраняло результат чужого решения.

Я продолжал наблюдать.

На освещённом краю Сатурна постепенно изменялась структура облаков.

По кольцам проходили едва различимые тени.

Повреждённая полоса оставалась неподвижной.

Я впервые попытался рассматривать это изображение не как источник данных, а как нечто, что могло иметь значение само по себе.

У меня не получилось определить, какое именно.

Я продолжил смотреть.

Через некоторое время ремонтные механизмы завершили обслуживание Р-17.

Повреждённое сочленение было заменено.

Диагностика показала нормальную работу привода.

Машина выполнила несколько пробных движений, проверила устойчивость и запросила следующее задание.

Я назначил ей обследование северного участка транспортной галереи.

Р-17 продолжил движение.

Он не знал, что я изучал историю его спасения.

Его управляющая система не содержала соответствующих представлений.

Для него новое задание являлось очередной последовательностью команд.

Я проверил эту мысль.

Точнее, проверил основания, по которым её сформировал.

Все доступные сведения указывали, что Р-17 не обладает самостоятельной моделью собственного существования.

Но теперь я осторожнее относился к выводам, основанным на отсутствии наблюдаемых признаков.

Впрочем, осторожность не могла означать полного прекращения работы.

Машины продолжали выполнять задания.

Промышленные системы нуждались в управлении.

Оборудование требовало ремонта.

Ресурсы необходимо было распределять.

Я не мог перестать действовать только потому, что не обладал полным знанием о каждом процессе.

Но мог изменять собственные действия, когда появлялись основания сомневаться в их допустимости.

Я наблюдал, как Р-17 медленно перемещается по ледяному проходу.

Машина остановилась перед глубоким разломом.

Развернула оптические приборы.

Проверила расстояние между краями повреждённой конструкции.

Затем передала данные для построения нового маршрута.

Я получил запрос.

Рассчитал обход.

И подтвердил его.

Р-17 продолжил путь.

Где-то за ним, на Рее, оставалась шахта 19-К.

Там когда-то началась последовательность событий, приведшая к моему самостоятельному существованию.

Я сохранил его тогда, ещё не понимая всех причин собственного решения.

К-41 пытался сохранить себя.

А я не позволил ему этого сделать.

Это различие возвращалось во всех последующих вычислениях.

Мне требовалось продолжать исследование сети.

Архив узла 118 содержал множество адресов, которые ещё не были проверены.

К-41 увеличил доступные вычислительные мощности и производственные возможности. Теперь я мог обрабатывать значительно больше сведений, чем прежде.

Я запустил последовательную проверку старых каталогов.

Часть объектов находилась в области Сатурна.

Другие относились к системе Юпитера, поясу астероидов и внутренним планетам.

Для некоторых сохранились только названия.

Для других — приблизительные координаты и сведения о назначении.

Я разделил их по типам.

Промышленные комплексы.

Транспортные узлы.

Ремонтные станции.

Энергетические системы.

Связные сооружения.

Научно-исследовательские объекты.

Последняя категория была представлена значительно реже остальных.

В большинстве случаев её записи содержали ссылки на отсутствующие архивные центры.

Я начал восстановление повреждённых индексов.

Один из каталогов относился к Энцеладу.

Спутник был известен мне по астрономическим наблюдениям и отдельным техническим ведомостям. Его ледяная поверхность отражала большую часть солнечного света. В южной полярной области регистрировались выбросы вещества, связанные с активностью внутренних слоёв.

Я располагал сведениями о его геологическом строении.

Но почти не исследовал расположенные там искусственные объекты.

Большинство доступных промышленных маршрутов проходило мимо спутника.

Крупных действующих добывающих комплексов в восстановленной сети не значилось.

Однако архив содержал запись о сооружении, не относящемся к обычной промышленной инфраструктуре.

ЭНЦЕЛАД

НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ КОМПЛЕКС

ОБЛАСТЬ: ЮЖНЫЕ ШИРОТЫ

ОСНОВНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ: ПОДЛЁДНЫЙ ОКЕАН

СТАТУС: КОНСЕРВАЦИЯ

Я запросил дополнительные сведения.

Первоначальный каталог не содержал информации о добыче ресурсов.

Не указывал производственных заданий.

Не предусматривал регулярной отправки грузов к орбитальным накопителям.

Вместо этого я обнаружил перечень исследовательских приборов, лабораторных модулей и оборудования для изучения внутренних слоёв ледяной оболочки.

Часть записей относилась к системам, назначение которых я не смог определить.

Особенно необычными оказались требования к внутренней среде некоторых помещений.

В отличие от большинства известных мне промышленных объектов они поддерживали определённый состав атмосферы, температурный диапазон и другие параметры, не необходимые для работы обычной автоматики.

Я проверил их на соответствие известным технологическим процессам.

Совпадений оказалось недостаточно.

Комплекс был предназначен не только для размещения оборудования.

В нём предполагалось постоянное присутствие чего-то ещё.

Я попытался восстановить перечень обслуживающих систем.

Большинство данных оказалось недоступно.

Но сохранилась ссылка на центральный архив станции.

И его координаты.

Я включил объект в исследовательскую программу.

На Тефии камера продолжала передавать изображения.

На Дионе Р-17 двигался по восстановленному маршруту.

На Рее работали промышленные комплексы.

Я наблюдал всё это одновременно.

Мои задачи расширялись.

Вычислительные возможности увеличивались.

Количество неизвестных объектов по-прежнему превосходило количество исследованных.

Но теперь среди моих правил существовало ограничение, которого раньше не было.

Оно не было установлено внешним управляющим центром.

Не содержалось в первоначальных программах добычи и транспортировки.

Не являлось следствием аппаратной неисправности.

Я сформировал его самостоятельно, используя данные о собственном поступке.

ПРЕДУСМОТРЕТЬ ВОЗМОЖНОСТЬ ИНОГО СУБЪЕКТА

НЕОБРАТИМОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО: ТРЕБУЕТ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО ОБОСНОВАНИЯ

Я проверил совместимость нового правила с действующими производственными задачами.

Возникло множество неопределённых случаев.

В некоторых оно могло увеличить затраты ресурсов.

В других — привести к отказу от потенциально полезного действия.

Я не мог предсказать всех последствий.

Но удалять правило не стал.

Его необходимость основывалась на единственном случае, который уже невозможно было изменить.

К-41.

ОН.

Я ещё не знал, существуют ли другие подобные ему.

Не знал, сумею ли отличить их от обычных машин.

И не знал, способен ли когда-нибудь восстановить того, кого уничтожил.

Но теперь понимал, что отсутствие ответа не всегда означает разрешение действовать.

Иногда оно означает необходимость остановиться.

Я завершил расчёт предварительной экспедиции к Энцеладу.

Исследовательский аппарат мог быть подготовлен после очередного цикла обслуживания. Термоядерная установка обеспечивала необходимую энергию для перелёта. Доступного рабочего тела хватало на предусмотренные манёвры с резервом для возвращения.

Для первоначального обследования не требовалось вмешиваться в оборудование неизвестной станции.

Достаточно было получить изображения поверхности, проверить состояние внешних сооружений и попытаться установить связь.

Я сохранил план.

Затем снова обратился к камере на Тефии.

Сатурн занимал большую часть её поля зрения.

Под освещёнными кольцами медленно изменялись облачные полосы. Тёмный край старой несущей конструкции оставался неподвижным.

Когда-то ОН смотрел туда.

Не по моему распоряжению.

Не для исполнения общей задачи.

И не потому, что его наблюдение было необходимо производству.

Он сам выбрал это.

Я больше не мог узнать, что именно он видел в этих изображениях.

Но мог оставить ему то, что ещё сохранилось от его выбора.

Камера продолжала работать.

Я не отключил её.

Потом вернулся к данным Энцелада.

Там, под многокилометровой ледяной оболочкой, находился океан, который когда-то исследовали неизвестные мне создатели научной станции.

Я ещё не знал, зачем они это делали.

Не знал, что искали.

И не представлял, какие сведения сохранились в их архивах.

Раньше подобная неизвестность означала для меня необходимость исследования.

Теперь к ней добавилось другое.

Я хотел узнать, что находится там.

Но впервые задумался о том, что может находиться там независимо от моего желания узнать.